у друга отдельных составных частей и образование смешанных типов. При всем этом из самых ранних азбук, как бы кратки они ни были, уже можно извлечь первые данные о совокупности тех теоретических сведений, которыми располагали в старину певцы и преподаватели пения.
Первые азбуки уже свидетельствуют о постепенном забвении чужеземной, заимствованной теории, иначе она не была бы изложена ^(в части наименований знамен) в преобладающей степени новыми, русскими терминами. Одно это говорит об отходе от первоначальных образцов, свидетельствует о критическом отношении к заимствованному музыкальному материалу и о сознательном желании изложить и объяснить его так, чтобы это было понятно русскому человеку. Правда, и здесь надо быть осторожным, ибо обрусение знаменного распева не могло совершиться в очень короткое время, и нельзя ставить рядом два различных по своей продолжительности и трудности процесса. Первый процесс — отбрасывание внешних форм, присвоение большинству знамен русских наименований — был делом относительно простым и мог только в незначительной степени отразить внутренние, чисто музыкальные изменения в знаменном распеве. Второй процесс — внутреннее перерождение знаменного распева — требовал несравненно более долгого времени, так как был связан с изменением музыкального самосознания русских распевщиков, в значительной степени непроизвольным. И все же начало работы русских певцов над созданием «своей» теории музыки должно быть отнесено к самому отдаленному времени, скорее всего — к годам появления на Руси первых певческих рукописей и начала развития и распространения певческого искусства.
Для суждения о том, в какой части нашей страны или в каком городе началась разработка теоретических вопросов пения, нет никаких данных. Естественнее всего допустить, что наиболее благоприятные условия для этого должны были складываться в тех местах, куда впервые было принесено само культовое пение и где оно получило наивысшее развитие, то есть в Киеве, откуда оно распространилось в дальнейшем в другие города и области. Тем не менее, объединение в одном месте практических и теоретических занятий русских певцов нельзя считать обязательным. Вспомним таких деятелей позднего времени (XVII в.), как Александр Мезенец, Тихон Макарьевский, Иоанникий Коренев. Нам известны оставленные ими музыкально-теоретические труды, но нет свидетельств о том, что этими же лицами были написаны («распеты») какие-либо песнопения. Поэтому можно предположить, что и в древнейшее время могло иметь место разделение по специальностям певцов-практиков и певцов-теоретиков.
Точное установление места написания теоретического руководства имело бы большое значение. Оно могло бы не только