личении его силы и яркости. То же можно повторить о семействе статей, как и любых знамен в их движении от простых к светлым или тресветлым, если таковые имеются.
В равной степени азбуки не дают указаний на скорость исполнения знамен. Что и говорить — и сила и скорость исполнения знамен начинают приобретать существенное значение тогда, когда отдельные знамена, сливаясь вместе, образуют единый продолжительный напев. Известно, что в этих случаях применялись определенные знамена, причем указания на характер исполнения заключались в самом начертании знамен. Кроме того, в рядовом изложении знаменных песнопений в XVII веке> характер и оттенки исполнения обозначаются терминами вроде «борзо», «косно», «велегласно» и другими, вводимыми, так сказать, со стороны. Знаменные же азбуки XV—XVI веков не содержат указаний на силу и скорость исполнения знамен. Отсюда можно сделать вывод, что в XV и XVI веках динамический и темповые оттенки исполнения еще не были разработаны рас-певщиками-теоретиками и отставали в своем развитии от других сторон знаменного распева, а само знаменное пение было менее подвижным и ярким в сравнении с тем, каким оно стало в XVII веке. Косвенным подтверждением сказанному служит изменение общего характера знаменного распева к XVII веку, когда степень его речитативности (то есть однообразия), в сравнении с XV—XVI веками, заметно сокращается, уступая место высокой развитости и разнообразию напевов.
Нетрудно убедиться в том, что толкования знамен носят в значительной мере описательный характер. Если бы это не было так, то теория знаменного пения, исполнительские его приемы и формы выражения не соответствовали бы самому характеру древнерусского певческого искусства — его импровиза-ционности. К этому приходится часто возвращаться, однако это неизбежно, так как утверждать импровизационность знаменного пения, опираясь лишь на строение и разнообразие самих напевов, еще недостаточно. Следует привлекать к делу и теоретические руководства. Тогда, быть может, разрешится существеннейший вопрос: можно ли говорить о том, что русские рас-певщики рассматривали импровизационность как одну из показательных особенностей всего знаменного распева и как один из приемов музыкально-художественного воспитания своих учеников? Нет сомнения в том, что импровизационность и свобода знаменного пения были одним из путей выявления творческого начала, средством раскрытия художественных замыслов певца. Но если бы дело было в одной свободе, то знаменное пение с течением времени смогло бы обратиться в нечто беспорядочное и неустроенное, чего не случилось, и не случилось потому, что знаменным пением с самых ранних лет его существования руководила разработанная и беспрерывно совершенствовавшаяся музыкальная теория. Именно теория певческого искус-